Константин Эрнст в запрещённом интервью: я знаю, кто убил Влада Листьева

4 апреля 2013

4 апреля 2013 года российский журналист Евгений Левкович опубликовал в своём блоге на сайте журнала «Константина Эрнста.

Как пояснил журналист, он брал интервью для другого издания, однако Эрнст запретил публиковать материал, по словам Евгения «отчасти по моей вине, поскольку я выслал ему несколько фривольную интерпретацию разговора», «теперь это фактически дословная расшифровка записи, со всеми лингвистическими корявостями, включая просьбы Константина Львовича выключить диктофон в те моменты, когда он хотел сказать что-то совсем „запретное“».

Константин Эрнст в своём интервью коснулся множества тем, которые будут интересны широкому кругу читателей — об информационной политике Первого канала, о цензуре на телевидении, о своей деятельности на должности гендиректора Первого канала, о критике в адрес Первого канала, о разговорах с Владимиром Путиным, о Борисе Березовском, о коллегах на телевидении, о радиостанции «Эхо Москвы».

Однако настоящей сенсацией стало заявление Константина Львовича об убийстве Влада Листьева. Господин Эрнст просил выключить диктофон и в момент паузы сообщил, что убийство журналиста заказал сенатор Сергей Лисовский, однако доказать это сейчас невозможно. Журналист Евгений Левкович решил опубликовать эту информацию так как посчитал, что в соответствии с законодательством эта «информация может иметь важное общественное значение», добавив: «В случае чего, я готов ответить за нее в суде — в конце концов, у меня есть свидетели» (вместе с Левковичем на интервью присутствовали журналист Игорь Родин).

Журналисты радиостанции «Эхо Москвы» связались с Сергеем Лисовским, и он немедленно опроверг заявление Константина Эрнста, назвав его глупостью:

Корреспондент: Сейчас на сайте проекта «Сноб» Евгений Левкович опубликовал интервью, которое ему несколько лет назад дал Константин Эрнст. И там есть такой фрагмент, который, правда, Эрнст произнес Левковичу не под запись, при выключенном диктофоне. И он в этом интервью упоминает, но однако якобы в этот момент Эрнст сказал, что именно Вы были убийцей Влада Листьева.

Сергей Лисовский: И что дальше?

Корреспондент: Вы нам не могли бы прокомментировать, насколько неожиданно для Вас…

Сергей Лисовский: Послушайте, давайте так: глупость комментировать бесполезно, так что звоните куда-то в другое место. Хорошо?

При этом источник в ближайшем окружении Сергея Лисовского сказал «Правде. Ру», что сенатор планирует воздержаться от подачи иска:

«Чудеса полные. Против кого подавать в суд? Эрнст скажет, что он этого не говорил, записи нет. Это якобы говорилось при выключенном диктофоне.»

Практически сразу после публикации доступ к интервью на «Снобе» был закрыт для свободного доступа.

По словам Евгения Левковича на его странице в Facebook:

«По поводу интервью Эрнста. Закрыли на Snob.ru пока мой аккаунт из-за срача с Первым каналом. Никаких 100 евро не платите, это выскакивает только потому, что запись спрятали для членов клуба. Если это не прекратится, я выложу все сюда и в ЖЖ. Нет никакой разводки. Диктофонная запись у меня на руках.»

Через некоторое время из интервью Эрнста убрали слова про заказчика убийства Листьева.

Главный редактор журнала «Сноб» Коммерсантъ так пояснил позицию издания:

«Мы узнали, что интеллектуальные права на это интервью принадлежат журналу Rolling Stone, который изначально давал задание Евгению Левковичу. Да, он писал, что интервью в итоге не взяли, но есть такой момент: все, что делается по заданию редакции, принадлежит ей. Интервью же появилось в личном блоге автора. Напомню, у нас есть редакционная и пользовательская часть на сайте. Мы интервью не заказывали и не публиковали, Евгений это сделал сам. Пока мы не разберемся в ситуации, мы решили ограничить доступ к этому материалу, чтобы не получить претензии от коллег. Фрагмент про Листьева мы Евгения попросили удалить. Это неэтично — писать фразы, взятые не под запись, тот же Первый канал может предъявить нам иск. Все остальное интервью сделано под запись, там все в порядке, претензий нет.»

Позже Константин Эрнст заявил главному редактору радиостанции «Эхо Москвы» Алексею Венедиктову:

«Я этого не говорил ни в микрофон, ни при выключенном микрофоне, я этого не говорил вообще. Это провокация против меня.»

Однако Евгений Левкович продолжает настаивать на сказанном.

Так как публикация вызвала широкий резонанс в российских СМИ и оно обильно цитируется в интернете, включая и часть с обвинением Лисовского в заказе убийства Листьева, Викиновости решили его републиковать.

Викиновости связались с Евгением Левковичем и он любезно разрешил опубликовать полную первоначальную версию интервью[1].

У меня предложение такое, — начал Эрнст. — Чтобы хорошее интервью получилось, мы поговорим сегодня, потом вы его, так сказать, посмотрите, пожуете, и я готов встретиться с вами второй раз.

Евгений Левкович: А если все получится за один?

Константин Эрнст: По тому количеству интервью, которые я в своей жизни взял, я знаю, что так лучше получается.

Евгений Левкович: А что такое хорошее интервью?

Константин Эрнст: Это когда видно не интервьюера, а его собеседника. Существует огромное количество интервью, где интервьюер пытается показать, что он сам круче, сам отвечает на свои же вопросы. Это всегда выглядит глупо. Зачем тогда вообще с кем-то разговаривать, если ты сам хочешь высказаться? Ну, напиши монолог.

Евгений Левкович: Вы наверняка знаете, что информационная политика Первого канала вызывает у многих людей массу нареканий и вопросов. Скажите честно, каков процент правды в новостях, которые вы показываете?

Константин Эрнст: А вы полагаете, что там показывают неправду?

Евгений Левкович: Я как минимум полагаю, что ее показывают только с одной стороны.

Константин Эрнст: Знаете, мы находимся в зоне настолько субъективных определений, что и я, и вы, оказываемся правы. Те претензии, о которых вы говорите, обычно исходят от людей, которые сами часто страшно далеки от объективизма. Я хорошо знаю Лешу Венедиктова, но если сказать, что «Эхо Москвы» все время сообщает правду — это тоже будет ложью.

Евгений Левкович: Мы с Венедиктовым, надеюсь, в свое время тоже об этом поговорим.

Константин Эрнст: Конечно. Я к тому, что политика, и вообще текущий информационный процесс — вещи глобально субъективные. Даже сама новость уже является субъективным фактором: это то, что продюсеры основных мировых телевизионных каналов выбрали себе новостью. В большинстве американских новостных выпусков основными темами являются совсем другие события, нежели в европейских выпусках, или в российских. Это уже говорит о субъективизме.

Евгений Левкович: Но вы считаете, что сами по себе новости должны нести какую-то пропаганду? Их тон должен быть агрессивен?

Константин Эрнст: Тон происходит от того, как это излагают люди. То, что новости Первого канала являются новостями государства Россия — это безусловно. Они точно не новости Соединенных Штатов Америки, Грузии или Украины. Государственническая интонация у нас существует, и было бы странно, если бы ее не было. А в чем агрессивность? Не понимаю.

Евгений Левкович: Ну вот программы Михаила Леонтьева вы не считаете агрессивными?

Константин Эрнст: Он публицист, его программы — авторские. Миша часто излишне эмоционален, но в подавляющем большинстве случаев он чрезвычайно информирован и точен по анализу. У него есть безусловная государственническая позиция, он ее не скрывает, но она персональная. В западных СМИ существует частая приписка: «Мнение автора может не совпадать с мнением редакции». В данном случае я не открещиваюсь от Михаила Леонтьева: его мнение соответствует моему на 99,9 процентов.

Евгений Левкович: А вообще на канале есть человек, мнение которого не соответствует вашему?

Константин Эрнст: Да, конечно. Часто Познер со мной не соглашается. Есть и другие ведущие. Я не препятствую высказываться.

Евгений Левкович: Другие — это какие?

Константин Эрнст: Достаточно. Вы сказали — Леонтьев, я сказал — Познер. Познер часто делает то, что я считаю не правильным, но вместе с тем я считаю, что он имеет на это право — так же, как и Леонтьев.

Павел Гриншпун: А вы всегда были «прогосударственно» настроенным?

Константин Эрнст: С тех пор, когда папа в моем пятилетнем возрасте научил меня всяким военным песням. Наверное, да, с детства.

Павел Гриншпун: Но в молодости вы работали в программе «Взгляд», которая критиковала действующую власть.

Константин Эрнст: Да. Потому что я с детства был сформирован как антикоммунист. Но государственником тоже был всегда.

Павел Гриншпун: Вы — монархист?

Константин Эрнст: Нет. Я люблю свою Родину. И я хочу, чтобы моя деятельность приводила к тому, чтобы в ней было лучше, комфортнее, спокойнее, и интереснее жить. Вот это для меня государственническая позиция, и ничто другое. А антикоммунистом я был… ну, не с детства, конечно, но лет с четырнадцати. И это тоже была абсолютно прогосударственная позиция, потому что уже тогда мне казалось, что эти дебилы точно развалят мою страну. Что, собственно, и произошло.

Павел Гриншпун: При этом вы были комсомольцем?

Константин Эрнст: Комсомольцем был, но членом партии не был. Хотя когда я работал в НИИ — а это был 1985-й год, вполне еще «совок» — пришла разнарядка принять комсомольца и кандидата наук Эрнста (я рано защитил диссертацию) в партию. Но я точно не хотел в нее вступать, и придумывал самые дебильные отмазки — то у меня был библиотечный день, потом я заболевал, потом, когда меня ловили на проходной института, я просто разворачивался и уходил. Сопротивлялся — и не вступил. Хотя для гипотетической карьеры это было довольно опасно. Но я это делал не потому, что такой пламенный борец с режимом — я с режимом не боролся. Просто я не хотел вступать в коммунистическую партию, потому что считал их старыми дебилами, которые ничего хорошего к тому моменту принести стране уже не могли. Как, впрочем, и все предыдущие годы.

Павел Гриншпун: А что у вас за семья, не расскажите об этом?

Константин Эрнст: Мой отец — учёный, академик. Мама — экономист.

Павел Гриншпун: Они не конфликтовали с советским режимом?

Константин Эрнст: Нет, никаких конфликтов не было.

Евгений Левкович: Тогда откуда вы антикоммунист?

Константин Эрнст: Мне в довольно раннем возрасте попал в руки «Архипелаг ГУЛАГ» и другие книги, которые заставили меня иначе посмотреть на историю своей страны. Знаете, у меня была замечательная история: я будучи лет восемнадцати от роду познакомился с девушкой на дискотеке. Она сказала, что родители у нее в отъезде… В общем, утром она жарила мне яичницу, и мы разговорились о литературе. Девушка была хорошая, но судя по всему было видно, что номер телефона я у нее не спрошу. Она это поняла, и завела разговор про какие-то явно не публикующиеся в советской стране книги. Я спросил: «Откуда ты все это читала?». Она ответила: «А у меня все это есть» — «Где?» — «Здесь. Но одно условие — выносить из дома нельзя». Я залез на антресоли, и у меня случился абсолютный шок. Там было все! Огромные залежи. Вся запрещенная русская художественная литература, наиболее важные политические и исторические произведения. Это была коллекция ее родителей-дипломатов, которые, видимо, тайком, в диппочте, все это провезли. Ну, я там надолго задержался…

Павел Гриншпун: Вы приезжали туда только книги читать?

Константин Эрнст: Нет, конечно. Просто читать было нельзя. (Смеётся.)

Евгений Левкович: В советское время с интимными знакомствами было так же просто, как сейчас, и все случалось в первую ночь? Или ваш пример — частный?

Константин Эрнст: Я думаю, что сексуальная революция в Америке по сравнению с тем, что происходило в СССР — это детский лепет. У них просто широко была поставлена реклама. В России все делали втихаря, но гораздо круче.

Евгений Левкович: Вы после каждой дискотеки уходили с новой девушкой?

Константин Эрнст: Знаете, довольно глупо читать интервью, в которых совсем уже зрелый мужчина рассказывает о том, какой он был боец в молодые годы. Обычно это свидетельствует о каких-то проблемах. У меня проблем, тьфу-тьфу-тьфу, пока нет. И рассказывать о своих юношеских подвигах я не намерен. У меня есть масса комплексов, но не в этой зоне.

Евгений Левкович: Тогда вернемся к началу. Раз вы антикоммунист, значит должны быть человеком свободолюбивым, которого тяжело построить. Так?

Константин Эрнст: Сто процентов. Я к тому же по гороскопу Водолей, так что я человек, который абсолютно болезненно переживает любое давление на себя. Поэтому хотел бы, чтобы мы с вами сразу вышли на правильную интонацию: антикоммунизм, свободолюбие, и любовь к стране — это вещи, которые сочетаются идеально. И установка, что вы, мол, пришли проинтервьюировать сатрапа с государственного телевидения — она не правильная, потому что я не такой. Я затейливее.

Евгений Левкович: Допускаю, что ваша гражданская позиция просто совпадает с позицией нынешней российской власти. И все-таки: почему, если вы антикоммунист, вы не терпите на своем канале иных точек зрения?

Константин Эрнст: А иных — каких? Вы имеете в виду мнение Гарри Каспарова?

Евгений Левкович: Да хотя бы. В частности, Каспарова. При этом поверьте — я отнюдь не его поклонник.

Константин Эрнст: Это проблема моего личного выбора. Вот я Гарри Каспарова действительно не воспринимаю как политика. Я считаю, что он выдающийся шахматист, который перестал играть в шахматы. И будучи персонажем всемирно известным, и привыкшим с детских лет к международной славе, он искал себе пути применения. Наверное, у него есть большие политические амбиции, но, на мой взгляд, они глубоко не обоснованы. И то, что я не воспринимаю его, как политического деятеля, приводит к тому, что его нет в новостях Первого канала. Но не потому, что мне позвонили по большой кремовой вертушке из Кремля и сказали: «Не показывать!». Существуют персонажи, которые, наверное, высказывают разные позиции. Вот Лимонов — это тоже классическая история. Я его снимал еще до того, как он вернулся в Россию, а потом сделал программу «Матадор», полностью ему посвященную. Меня он очень интересовал, как писатель. Я, безусловно, считаю, что роман «Это я — Эдичка» и сборник стихов «Русское» — блестящая, выдающаяся русская литература. Но мне стало гораздо раньше многих понятно, что с Лимоновым произошло. Потому что когда он вернулся, и я его здесь снимал, он уже искал куда пристать. Он сначала посмотрел демократический лагерь, понял, что там много деятелей культуры и искусства, что он там будет лишь «одним из», а он не может быть «одним из». И поэтому он нашел себе вот это применение (Национал-большевистская партия — прим. Евгений Левкович) Вторая деталь: он тот тип писателя, который не умеет придумывать «фикшн». Он, на самом деле, представляет из себя то, что было названо Томом Вулфом «новой журналисткой». Он может описывать только происходящее с ним. И для того, чтобы было интересно читать то, что с ним происходит (и при этом он продолжал бы оставаться состоятельным, как писатель), он делает свою жизнь, как некое литературное произведение. Это не политика, это обман. На самом деле, он писатель, и его биография — это часть его литературы, он ее методично создавал. Вот у Солженицына — так получилось. А у Лимонова — нет: он делал это «хэндмейд», специально. И его тоже нет у нас на канале, потому что как политика его не существует.

Евгений Левкович: То есть, вы хотите сказать, что иную точку зрения просто некому политически грамотно высказывать, поэтому её нет?

Константин Эрнст: Нет, другие точки зрения у нас высказываются.

Евгений Левкович: Где?

Константин Эрнст: В том числе и в новостях, и в программе Познера. Всегда есть две стороны. Вы, на самом деле, просто мало смотрите телевизор, я уверен.

Павел Гриншпун: Телевидение вообще теряет молодую аудиторию, вы сами об этом говорили.

Константин Эрнст: Да, действительно, на протяжении последних 15 лет оно потеряло значительную часть зрителей — я оцениваю их число в 10-15 процентов. Произошло это по нескольким причинам, но в первую очередь потому, что телевидение стало зависеть от системы измерения Gallup Media, которая при помощи «пиплметров» меряет аудиторию. На самом деле, во-первых, это некорректное измерение, а во-вторых, они меряют широкую аудиторию. И поэтому телевидение — которое, как известно, живет от рекламы — стало ориентироваться на программы, которые собирают максимальную аудиторию в этой выборке. И контент стало строить исходя именно из этих данных — для того, чтобы получать по этой системе максимальные цифры, и получать, соответственно, большую долю рекламы. Это тотально изменило состав контента. А 10-15 процентам не нравится этот контент. Но он не политический — люди перестали смотреть ТВ потому, что ориентировано оно, во многом, на женщин возраста «55+», которые являются костяком телевизионной аудитории в любой стране. Потому что они уже не работают, у них больше свободного времени, мало развлечений, они менее мобильные. И они с удовольствием смотрят телевизор. Вот произошла такая ошибка. Я, почувствовав это несколько лет назад, сначала завел свои исследования — и электронные «пиплметровые», и телефонные. У нас каждый день сидит огромное количество операторов и обзванивает зрителей, потому что мы не доверяем информации Gallup. Мы не являемся их подписчиками и не программируемся по их данным, хотя реклама на рынке распределяется — в том числе, и для нас — по ним. Но программируемся мы все равно вопреки. Если по нашим данным программа регулярно собирает хорошие цифры, а Gallup ей показывает плохие — эта программа будет оставаться в эфире.

Евгений Левкович А как они стали такой мощной конторой? Кто тот человек, который приучил всех к мысли, что Gallup — мерило всего?

Константин Эрнст: Все участники рынка знают, как это произошло. Но говорить об этом я считаю не корректным. Поскольку я сам участник рынка.

Евгений Левкович: Вдвойне странно: все участники рынка знают, что правила липовые, и продолжаем по ним играть.

Константин Эрнст: Ну, вот мы не играем. Я несколько лет назад, когда был тендер, был абсолютным городским сумасшедшим, который всем предлагал Gallup заменить. Никто не согласился. Потому что когда канал-лидер предлагает изменить систему измерений, все в принципе относятся к этому с недоверием.

Павел Гриншпун: Вот вы явно человек со вкусом, делали программы «Матадор», «Взгляд», активно продвигали русский рок…

Константин Эрнст: (перебивает) Могу сказать, что мы с Мишей Козыревым и бывшим продюсером «Мумий Тролля» Лёней Бурлаковым раскрутили Земфиру.

Павел Гриншпун: Говорят, она вас потом кинула?

Константин Эрнст: А это нормальная ситуация: музыкант в результате всегда уверен, что обязан только себе. Она нарушила все контракты, но я закрыл глаза. Она сидела вот в этом же кабинете и рассказывала, как понимает, что не выполняет, но не может по-другому. И что, я буду с ней бороться? Хотя я помню еще, как она часами сидела в моей приемной, и как я спас ее, в частности, от первого клипа, который ей снял Леня, где она была похожа на Бабу-Ягу. Если бы этот клип вышел — она бы никогда, несмотря на все качество своего первого альбома, не стартанула… Вообще мы много музыкой занимались — первое время в изобилии показывали всех рокеров и поп-рокеров. Но проблема в том, что к концу 90-х оказалось, что у них нет достаточного количества тестостерона в крови. И это уже вопрос к вам — где «та молодая шпана, что сотрет нас с лица земли?».

Павел Гриншпун: Получается (исходя из последовавших за этим «Фабрик звезд» и прочих шоу), что ваши личные приоритеты в корне рознятся с тем, что вы показываете. У вас, по идее, должно развиться раздвоение личности.

Константин Эрнст: Нет раздвоения. Знаете, мне, наверное, действительно было бы гораздо легче делать русский HBО. Но при этом я абсолютно уверен в том, что прочитанные книги, просмотренные фильмы, продуманные мысли (хоть это и очень важные составляющие личности) находятся в области моей коры. А знания вкуса докторской колбасы, того, как пахло в подъезде советской хрущевки, кто такая Анна Чехова, и сколько в «совке» стоило пиво — эта информация у меня общая с 99 процентами моих сограждан. По крайней мере, со всеми, кто старше тридцати. И мне не сложно делать для них телевидение. Этот общий опыт объединяет гораздо больше, чем книжки и фильмы. Я в определенной степени чувствую себя человеком, который работает в сфере услуг своей страны. Не считаю свою работу на сто процентов актом личной творческой реализации.

Евгений Левкович: Боюсь показаться навязчивым, но хотелось бы вернуться к разговору о политике и пропаганде. Все-таки на Первом канале есть прямая «заказуха»? Или вы не получаете ни от кого никаких указаний?

Константин Эрнст: Склонность граждан в целом, а журналистов — в особенности, к конспирологическим теориям не преодолима. Мой любимый Ежи Лец говорил: «в действительности все совсем не так, как на самом деле». Мы не получаем указаний — нас иногда просят подсветить что-то. Мнение о том, что я сутками сижу у телефона и получаю заказы, сообщаю их в новости и в другие программы — это абсолютная неправда. Это детское представление о том, как все устроено.

Евгений Левкович: Но ведь раз в неделю, или раз в месяц, все руководители федеральных телеканалов собираются на совещание в Кремле?

Константин Эрнст: Знаете, что интересно — и во Франции то же самое. (Улыбается).

Евгений Левкович: Мне все равно, что во Франции — меня интересует то, что происходит у нас.

Константин Эрнст: В данных случаях представители разных государственных организаций рассказывают о том, что у них будет происходить на будущей неделе. Потому что журналисты, как правило — люди поверхностные, во многих областях не разбирающиеся, и могут пропустить важное событие.

Евгений Левкович: Это какое? Очередную поездку президента на ферму в Усть-Каменогорск?

Константин Эрнст: График поездок президента всегда освещается национальными новостями любой страны в полном объеме. Это там не обсуждают.

Евгений Левкович: Так что же вы обсуждаете?

Константин Эрнст: Предположим, люди из Минздрава рассказывают, что врачи запускают новую линию по производству инсулина. Наверное, обычно информационные службы от этой новости уклонились бы, потому что это как бы скучная информация. А нас иногда просят это подсветить.

Павел Гриншпун: О чем еще вы говорите, и с кем конкретно встречаетесь?

Константин Эрнст: С разными людьми. В основном, с пресс-службой администрации (президента — прим. Евгений Левкович). Разговариваем на разные темы. Обсуждаем текущие вопросы…

Павел Гриншпун: И всегда находите взаимопонимание?

Константин Эрнст: Нет, мы часто спорим.

Павел Гриншпун: О чем? О государственной идеологии спорите?

Константин Эрнст: Ну, знаете, это вот вопрос — «а жизнь о чем?» Ну, о жизни спорим. В разных ее проявлениях. В том числе, об освещении разных тем…

Евгений Левкович: Вас могут на этих встречах попросить, допустим, не показывать в эфире определенных персонажей, или не освещать определенные события? Вот выступление Юрия Шевчука на антипутинском марше вы почему не показывали?

Константин Эрнст: Выключите на секунду (диктофон — прим. Евгений Левкович)

Прерывание записи.

Запись возобновляется.

Константин Эрнст: … Обратите внимание, что только Первый канал в итоговой воскресной программе сделал сюжет против башни «Газпрома» в Санкт-Петербурге. Никто, кроме нас, не сделал.

Павел Гриншпун: И была какая-то реакция?

Константин Эрнст: Да, была. Они исследовали, чье это было решение (поставить сюжет в эфир — прим. Евгений Левкович) — в том же конспирологическом контексте. Я сказал: «Нет, мое». Это действительно было мое решение, и ни чье другое. Потому что я понимал, что для Питера это нехорошо. Мы там представили и мнение архитекторов, и мнение горожан об этом. Но они (начальство «Газпрома» — прим. Евгений Левкович), по-моему, так до конца и не поверили, и продолжали строить догадки: «Кто же позвонил Эрнсту и сказал это сделать?». А никто не звонил. Я просто посчитал это правильным.

Евгений Левкович: То есть, вы хотите сказать, что ни цензуры, ни звонков сверху, на Первом канале вообще не существует?

Константин Эрнст: Нет цензуры. У нас цензура запрещена конституцией. Есть моя редакторская цензура. Как у вас в журнале: вы можете отредактировать текст, и это тоже можно интерпретировать, как цензуру. Я редактирую Первый канал. На телевидении это не так называется, но по факту я главный редактор. Поэтому в подавляющем большинстве случаев окончательные решения мои. Они, зачастую, субъективны, но решаю все равно я, потому что я несу ответственность за это. Еще раз: представление о том, что сидят руководители каналов на телефоне, а им из Кремля что-то там сообщают — это чушь собачья. Да, мы действительно встречаемся и обсуждаем события следующей недели. В этом ничего нет, это происходит, повторю, и во Франции. Я хорошо знаю структуру французского телевидения, она страшно похожа на структуру российского. У вас сомнений по поводу демократичности французской республики, надеюсь, нет? Вот там тоже собираются все руководители каналов и представители министерств. И просто обмениваются информацией…

Евгений Левкович: Только там много разных, по своей сути, каналов.

Константин Эрнст: Гениально, ребятки! Вот вы мне действительно симпатичны, но вы, как подавляющее большинство российских журналистов, готовы отлично рассказывать про то, о чем ни хера не знаете. Например, когда были предыдущие выборы во Франции, и когда на второе место вышел Ле Пен, даже советское телевидение самого заскорузлого черненковского периода выглядело бы детским садом по сравнению с тем, как там его долбали по всем каналам. Он только детей если не жрал! А остальное все сделал он. Я смотрел на это — у меня были круглые глаза: как так, такая демократическая страна, человек на втором месте по рейтингам пришел к выборам, уже сейчас голосование, и тут… Я страшно далек от симпатий к Ле Пену, но из него делали отбивную котлету.

Евгений Левкович: Вы мы время срываетесь на разговор о другой стране — это интересно, конечно, с точки зрения сравнения, но я, например, нигде, кроме России, жить не хочу. И я знаю, что когда-то здесь было другое телевидение, была конкурентная среда, была блестящая инфослужба НТВ

Константин Эрнст: А вы помните, какую позицию НТВ занимало в первую чеченскую войну? Там чеченцы были молодцы, а федералы — непонятно кто. Мне эта позиция была глубоко отвратительна.

Евгений Левкович: Ну и хорошо. У вас была откровенно пророссийская позиция, у НТВ — другая. А мы, зрители, могли сравнивать, анализировать, и делать свои выводы. И это хоть как-то было похоже на свободу слова и демократию.

Константин Эрнст: Ребят, вы многие годы работали в Чечне? Это как в анекдоте: «Ах, знаете, мне совсем не нравится Шаляпин» — «А вы слышали Шаляпина?» — «Нет, мне Шапиро напел». Я вписываться за Чечню не готов. Выключите на секунду диктофон…

Прерывание записи.

Запись возобновляется.

Евгений Левкович: То есть, вы считаете правильным не показывать какие-то вещи, чтобы не обострять ситуацию?

Константин Эрнст: Знаете, у журналистов зачастую бывает ощущение, что они чемпионы мира во всех видах спорта. «Как мы сейчас все расскажем!». А в большинстве своем эта информация не надежная, из вполне субъективных источников. Но человек делает «стенд-ап» — и сандалит по полной программе. После чего он вскрывает какой-то нарыв, который в итоге может привести к гангрене. Поэтому в тех случаях, когда я чувствую, что информация одностороння, недостаточная, или мы не в состоянии понять, что принесет пользу, а что вред — я от нее воздерживаюсь. У меня был однажды случай. Корреспондент поехал в Чечню, пробыл там три дня, и привез оттуда некий компромат. Кто-то ему там что-то нашептал, а он приехал и сказал мне, что за материал ручается, что источник надежный. И я поверил — мы пустили сюжет в эфир. Кончилось же все тем, что из-за этого пострадали люди, а информация в материале оказалась неправдивой.

Евгений Левкович: А антиамериканская истерия на Первом канале — она зачем?

Константин Эрнст: А что Америка? Я очень люблю американское кино, американскую литературу. Другое дело, когда глубоко фрустрированная Кондолиза Райс сандалит очередную фигню…

Евгений Левкович Согласитесь, лично вы умнее вашей аудитории. Зритель может делать совершенно другие выводы и не отделять целую страну от Кондолизы Райс.

Константин Эрнст: Во-первых, вопрос, кто умнее, глубоко субъективный. А во-вторых, у нас что — антиамериканская страна? Нет. Просто когда Америка, которая мне напоминает римскую империю периода упадка, которая всех победила и от этого опухла, делает такие вещи — внешнеполитические, например — меня это приводит в неистовство. На каких основаниях люди вошли в Ирак и повесили Саддама? Ни на каких. И они запрещают нам ковырять в носу? Они идеал чего? Они в результате даже оказались не идеалом экономики, потому что мы понимаем, что с ними сейчас случится, и вместе с ними — со всем остальным миром.

Евгений Левкович: Вы согласны с тем, что Леонид Парфёнов — блестящий журналист?

Константин Эрнст: Более того, Леонид Парфёнов — мой личный друг.

Евгений Левкович: Почему его нет на центральном телевидении?

Константин Эрнст: Не ко мне вопрос. Парфёнов периодически делает проекты для Первого канала.

Евгений Левкович: Ну, вы же понимаете, о чем я. Он бы очень хотел делать именно информационные программы, а не только документальное кино.

Константин Эрнст: Леня мне ничего не говорил про это, хотя мы с ним часто встречаемся. Мне, как гендиректору, он не предлагал делать информационную программу.

Евгений Левкович: А вы ему?

Константин Эрнст: И я ему не предлагал никогда.

Евгений Левкович: Почему?

Константин Эрнст: Потому что Лёня — не новостник. Я его телевизионные способности знаю, как никто. И программу «Намедни» я никогда не считал информационной. Это классический инфотеймент, развлекательный жанр, но это не новости.

Евгений Левкович: Какая разница, какой жанр? Эту программу смотрели, она отличалась от всего, что делалось на ТВ. Неужели вы бы не хотели такую у себя на канале?

Константин Эрнст: В том виде, в котором он ее делал — неверное, нет. Выключите диктофон…

Прерывание записи.

Запись возобновляется.

Константин Эрнст: На самом деле, очень важная вещь… Наивно полагать, что я отвечу на все ваши вопросы до последнего дна. Если бы я был, допустим, поп-музыкантом — тогда да. Я бы отвечал только за себя, максимум — еще за своего директора и аккомпанирующий состав. В данном же случае я отвечаю за слишком глобальную систему для того, чтобы до конца все рассказывать. Я думаю, что вы отлично это понимаете. Я вот, например, знаю про Лёню вещь, после которой — если бы я вам ее рассказал — вы бы сказали: «Да, пожалуй». Но он мой товарищ, и я его люблю. Считаю во многом то, что с ним произошло — это результат гордыни, которая свойственна в разной степени всем. Леня просто решил, что сломает ситуацию. И не сломал. Рассчитал он наивно. Поэтому в данном случае я в значительной степени уклоняюсь от вопросов, но если уж отвечаю, то говорю абсолютную правду. Вы наверняка были страшно далеки от мысли, что я вам сейчас вскрою всю подноготную Кремля? Вы точно не производите впечатления таких наивных парней.

Евгений Левкович: Я и в самом деле наивный.

Константин Эрнст: Как маска это подходит.

Евгений Левкович: Послушайте, я не хочу чтобы вы принимали меня за маргинала. У меня нет цели во чтобы то ни стало долбать Путина. Я просто хочу, чтобы люди, когда они говорят об одном, говорили и о другом. Критика высшей властей на центральном телевидении практически отсутствует. Вот вы упомянули Лимонова — я его не поддерживаю абсолютно, но не понимаю, как не стыдно запретить даже упоминание?

Константин Эрнст: Существует еще огромное количество маргинальных групп. Почему мы обязаны информировать об их деятельности, почему? А есть секта хлыстов, и я бы, честно говоря, хотел возмутиться за секту хлыстов, почему их не показывают в новостях Первого канала. Я считаю, что это не демократично… Ребят, я уже сказал, что это вопрос моего личного выбора, и что выбор новостей — вещь субъективная. В литературной программе Эдуард Лимонов абсолютно адекватен. Но он не политик. Это моя личная позиция. Так же как Каспаров не политик. Они хотят позиционировать себя политиками, но они ими не являются. Я хотел бы позиционироваться как Бэтмен, но Бэтменом не являюсь, поэтому в программу о Бэтменах меня не приглашают. Меня это дико расстраивает. Я чувствую, что это уязвление моих демократических прав, потому что я-то чувствую себя Бэтменом. Вот они чувствуют себя политиками, но они не политики. А я показываю реальных политиков.

Евгений Левкович: Вы говорили о вашем внутреннем свободолюбии. То, что вы вынуждены большую часть времени мыслить и говорить, как гендиректор Первого канала, а не как простой человек — вас не напрягает? Вы никогда не хотели уйти со своей должности?

Константин Эрнст: Да, наверное — когда мне хотелось тот сценарий, который я написал, или написал кто-то из интересных мне сценаристов, не отдать другому режиссеру, а снять кино самому. А так — нет, меня эта работа устраивает. Я хотел бы, наверное, больше заниматься кино, даже как продюсер, но мне и на своей работе творчества хватает. Мне интересно быть гендиректором Первого канала. Хотя с точки зрения нормального человека эта работа нравиться не может — она без выходных, и минимум по 16 часов в день. Меня не видят дети, я довольно поздно приезжаю домой, и у меня нет времени для правильного выполнения отцовских функций или наслаждения домашним очагом. Это ненормально. Но, к сожалению, моей работы нельзя заниматься не на сто процентов.

Евгений Левкович: На такие простые вещи, как выпить, посидеть с друзьями, времени тоже не остается?

Константин Эрнст: Почти нет. Я еле успеваю книжки читать, фильмы смотреть, вот был безумно рад тому, что московские книжные магазины несколько лет назад начали работать до часу ночи, а некоторые — круглосуточно. Стало возможно в них заезжать. А с друзьями практически не успеваю общаться. На меня многие обижаются. Но, к сожалению, и правда нет времени. Иногда ко мне прямо сюда приезжают. У меня есть близкий товарищ по институту, я ему говорю: «Старик, я действительно очень хочу тебя увидеть, но если и ты хочешь — пожалей меня, приезжай сюда после десяти часов. Я буду подписывать бумаги, и параллельно мы с тобой поболтаем». Потому что здесь такой объем работы, который невозможно выполнить. Вообще история, когда тебе надо закрывать 24 часа 365 дней в году — это абсолютные галеры.

Павел Гриншпун: А для вас есть что-то более амбициозное, чем гендиректор Первого канала? Какой-нибудь другой бизнес, или, может быть, политика?

Константин Эрнст: Я думаю, что на своей должности вполне соответствую принципу Питера. Знаете, что такое принцип Питера? Человек стремится вверх и останавливается на должности, которая превышает его возможности. Это один из принципов менеджмента. То есть, каждый человек, находящийся на каком-то топе, находится на той ступени, которой он уже не соответствует. Так что тут у меня нет мечты, которую я хотел бы реализовать. У меня есть желание снять несколько фильмов по своим сценариям, и я, наверное, сниму их, когда уйду с этой работы. Есть желание написать пару книг, одну из них я даже кропаю…

Павел Гриншпун: Мемуары?

Константин Эрнст: Мемуары — этот момент подведения основных итогов, я же чувствую себя человеком довольно молодым. Рассчитываю, что у меня еще большой кусок затейливой жизни впереди. Художник Марк Шагал написал мемуары в 35 лет, после чего не сотворил ни одной хорошей картины. Не думаю, что сами мемуары в этом виноваты — просто он к 35 годам прожил основную часть своей жизни. Я, как мне кажется, еще не прожил, поэтому у меня нет желания ничего автобиографического писать. Пишу художественную книгу. Но, как пишу… Совсем потихоньку. Это неправильно. Книга должна иметь определенный период написания, иначе ее энергия разваливается, я вижу это. Нельзя так фрагментированно писать.

Евгений Левкович: Вы ведь стали руководителем Первого канала вскоре после смерти Влада Листьева — так?

Константин Эрнст: Спустя три месяца. Влад был моим близким другом.

Евгений Левкович: Вы знаете…

Константин Эрнст: (перебивает) Я знаю, кто убил Влада.

Евгений Левкович: Почему тогда молчите?

Константин Эрнст: У меня нет доказательств этого.

Евгений Левкович: И их невозможно найти?

Константин Эрнст: На данный момент уже нет.

Евгений Левкович: Этот человек жив?

Константин Эрнст: Смотря о ком вы … Людей, которые исполняли — я не знаю. Я знаю, кто сделал… (заказ — прим. Евгений Левкович) Да, этот человек жив.

Евгений Левкович: И он в России сейчас?

Константин Эрнст: Да.

Павел Гриншпун: То есть, это не Березовский, которого привыкли во всем обвинять?

Константин Эрнст: Я сильно не люблю Бориса Абрамовича Березовского, но он к смерти Влада Листьева не имеет никакого отношения.

Евгений Левкович: Когда вы пришли на руководящую должность, вам не страшно было после такого? Или вы уже понимали, что вас не тронут?

Константин Эрнст: Меня первый раз пытались затянуть на эту должность на следующий день после похорон Влада. Потому что я Владу писал план реконструкции канала. Он говорил мне: «Ты чувствуешь новое телевидение лучше меня. Напиши, как ты это видишь».

Евгений Левкович Это правда, что все произошло потому, что он хотел существенно сократить рекламное время?

Выключите диктофон.

Прерывание записи.

В момент паузы Эрнст говорит о том, что Листьева заказал известный бизнесмен Сергей Лисовский

Запись возобновляется.

Павел Гриншпун: Так вам было страшно?

Константин Эрнст: Наверное, было. Но мне казалось, что это вызов жизни. Мужчина получает не так много настоящих вызовов в течение своей жизни.

Евгений Левкович: Но вы ведь не совсем продолжили то дело, которое хотел осуществить Листьев?

Константин Эрнст: Я точно знаю, что хотел осуществить Влад. Если вы считаете, что главной его идеей было поменять продавца рекламы — то это не так. Он хотел сделать другой канал. И я знал какой. И в целом, мне кажется, я сделал именно тот, который он хотел.

Евгений Левкович: На вас в тот период были какие-то наезды?

Константин Эрнст: Были, мне стреляли в окна. У меня тогда не было квартиры, и первые два года я снимал жильё на втором этаже. И была определенная кампания по запугиванию. В качестве острастки пару раз мне шмаляли в окно в два часа ночи.

Евгений Левкович: Боевыми?

Константин Эрнст: Судя по всему, это жакан был.

Евгений Левкович: Говорят, что телевизионный бизнес в России стал цивилизованнее. Это правда?

Константин Эрнст: Да, это так. Тогда был период полного безвластия аморфного, когда государство было слабое, криминальные группировки во многом контролировали телек. В тот момент, когда ушла советская власть, и новое государство еще не сформировало никаких посылов в отношении телевидения, практически все было захвачено разными криминальными группировками, в первую очередь — реклама. Я даже в 95-м году ездил на «разборки» с покойным Бадри Патаркацишвили. Там сидели конкретные ребята, которые в свое время отхватили программу «Утро».

Павел Гриншпун: А вообще какие у вас были отношения с Патаркацишвили и Березовским?

Константин Эрнст: С Борисом Абрамовичем в конце были плохие, потому что… Не скажу почему. К Бадри я относился всегда хорошо и с уважением.

Евгений Левкович: Березовский давил на вас?

Константин Эрнст: Конечно. Олигархи всегда проводили свою политику достаточно жестко.

Евгений Левкович: Опять же к вопросу о свободолюбии — как вы это выдерживали?

Константин Эрнст: У меня было в какой-то момент желание уйти, в 1999-м году. Но я просто понял, что если уйду (а я знал, кого назначат на это место), то канал превратится в черт знает что. Мне просто жалко стало. Я знал, что этому человеку будет наплевать. Поэтому решил: лучше потерплю некоторые вещи, но зато спасу канал.

Павел Гриншпун: Насчет Бадри — вы знаете, что с ним случилось? Тоже ведь такая таинственная и неожиданная гибель…

Константин Эрнст: Не знаю, честно. Думаю, что с одной стороны это могло быть убийством. А с другой, все то нечестное, что делал в отношении него Саакашвили, могло разорвать его гордое сердце. Он был человеком очень гордым. Знаете, каким образом у него случился первый конфликт с Саакашвили? У Бадри вокруг территории были камеры слежения, и они сняли, как люди министра внутренних дел убивали двух других людей. И он показал это по своему каналу «Имеди». А это были близкие люди к Саакашвили.

Павел Гриншпун: Вы с Саакашвили лично встречались?

Константин Эрнст: Виделся, но шапочно, близко не знаком. Но я долгое время интересовался психиатрией, кроме того, у меня есть хороший знакомый, который учился с ним в одной группе, так что у меня есть все основания считать его пациентом психиатра. Я считал так и раньше — задолго до того, как случился, например, конфликт с Грузией.

Евгений Левкович: А вы часто не показываете какие-то стремные вещи, которыми располагаете?

Константин Эрнст: Часто. По разным причинам. Потому что это может нанести вред, или повлечь за собой большие проблемы для канала.

Евгений Левкович: А из личного страха — не показываете? Есть у вас вообще личный страх?

Константин Эрнст: Как и у любого психически нормального человека… Про страх расскажу одну историю. Еще в школе у меня в классе по рукам ходила дико популярная книжка про КГБ — с фотографиями пистолетов с глушителями, схронов бандитов, личной амуниции пилота Пауэрса, и т. д. Давали ее каждому всего на одну ночь. Наступила моя очередь. Я полночи читал ее с фонариком под одеялом, потом заснул, а когда утром встал и начал собираться в школу — книжки не обнаружил. Спросил у мамы — она не брала, папа — тоже. Я пошел в школу и сказал всем, что книга потерялась. На что мне было сказано: «Делай что хочешь, но чтобы к завтрашнему дню нашел». Я, естественно, ничего не нашел, и класс подумал, что «чувак скрыжил книгу». И меня повели бить за спортзал. Потом на следующий день снова. Исполнителем был второгодник по фамилии Трефилов, с квадратным лицом и огромными кулаками. Вечером второго дня я понял, что если мне еще раз наваляют, то в школу я больше не пойду. Я поговорил со своим папой, рассказал, что потерял книгу, что меня бьют, и попросил его: «Пойдем со мной завтра. Я просто не могу больше это терпеть». На что папа ответил: «Я не пойду. А вот ты по дороге в школу зайди на стройку, найди там кусок арматуры, который влезет в портфель, и когда тебя начнут бить, просто достань его». Я ушел в соседнюю комнату, стал рыдать, потому что меня предал мой родной папа. Но утром, когда пошел в школу, все-таки заглянул на стройку, нашел арматуру, и положил ее в портфель. После пятого урока меня снова повели за спортзал. Одноклассник Трефилов начал уже разогревать толпу, которая жаждала очередного зрелища. «Начну я с удара в поддых!» — гордо заявил он. И в это время я достал кусок арматуры, окончательно понял, что папа меня не любит, что никого у меня не осталось, и дал Трефилову в ухо. Единственный раз в своей жизни я видел, как ухо у человека сначала превращается в шар, а потом лопается. Трефилов сперва даже не понял, что произошло — подумал, что в него попала молния Бога. Но когда ухо лопнуло, и из него струей полилась кровь, он дико завопил и стал отступать. Тут уже у меня сработал звериный инстинкт. Я с куском арматуры попер на толпу своих одноклассников. И все дунули в рассыпную… Двадцать лет спустя моя мама призналась, что это она взяла книжку. Увидела ее на столе, и, не зная, что она моя, взяла почитать на работу, но по дороге забыла ее в троллейбусе. А потом у нее уже не нашлось мужества признать, что она стала причиной моих проблем.

Евгений Левкович: Не простые у вас родители…

Константин Эрнст: Зато меня потом никто в классе не смел трогать. Спустя несколько лет я понял, насколько должен быть благодарен отцу. Он нашел в себе мужество не пойти со мной и не сделать меня слабаком. Он принял единственно верное решение, потому что если бы он сказал «не трогайте моего мальчика», мне бы потом точно кранты настали. Позже я выяснил, что когда пошел рыдать в другую комнату, он тоже закрыл лицо подушкой и заплакал. Так мы оба и прорыдали полночи.

Евгений Левкович: Вы в интернете ради интереса не пробовали найти Трефилова? Не интересно, где он сейчас? Вообще в социальных сетях тусуетесь?

Константин Эрнст: Нет. Я про тех, кто мне интересен, знаю и без сетей. А про остальных знать не хочу.

Павел Гриншпун: Андрей Макаревич, когда мы с ним выпивали и спрашивали его о политике, сказал такую вещь: «Основное качество нашего президента — пацанство».

Константин Эрнст: Абсолютно.

Павел Гриншпун Мы говорили в контексте дела «ЮКОСа», что это личная месть Путина. Так у нас пацанская власть?

Константин Эрнст: Вот дальше вывод неправильный. Ребят, вы зря думаете, что я буду про Путина говорить… (под диктофон — прим. Евгений Левкович). Тормозите опять.

Прерывание записи.

Запись возобновляется.

Евгений Левкович: К разговору о людях, которым сейчас нет места на телевидении. Я давно хотел спросить у вас — почему вы расстались со Светланой Сорокиной?

Константин Эрнст: Потому что она делала неинтересную программу. Я с ней мучился страшно просто.

Евгений Левкович: По идеологическим вопросам?

Константин Эрнст: В том числе. Например, мы садились с ней перед программой и обсуждали тему. Я говорю: «Свет, ну чего у тебя голова говном таким забита? Давай я тебе расскажу, как на самом деле это в жизни бывает». Брал — и раскладывал историю по полочкам. Она понимала, что я прав, и в этот момент начинала плакать. Потому что все понимала, а согласиться с этим не могла — не позволяло мировоззрение. Она — выпускница лесотехнической академии, экскурсовод в городе Ленинграде, которую Саша Невзоров затащил на телек. У нее никакого системного видения мира. У нее в ходе перестройки забиты были эти стереотипы, как у половины сотрудников «Эха Москвы». Вот с кем-то садишься, начинаешь буквально раскладывать ситуацию, а они говорят: «Ну, может быть ты и прав, но я ненавижу это все, ненавижу!»

Евгений Левкович: В смысле, Путина?

Константин Эрнст: Да, да. Я часто слушаю «Эхо Москвы», потому что это такая квинтэссенция большевизма. Они — большевики. Они отстаивают определенное видение. К сожалению, большинство людей — искренне. Леша Венедиктов — нет, для него это бизнес, а большинство он подбирает таких, правильных, которые искренне так видят. Ну, просто когда говоришь им: «Включи голову, давай разложим, как на самом деле это устроено», у них просыпается феномен Светы Сорокиной: «Я не хочу, потому что у меня есть правильное видение мира». Это на уровне религии: «Бога никто не видел, но я верю в Бога». Я, например, типичный «государственник». Но я более демократично защищаю свою позицию, чем они, я хотя бы пытаюсь разложить логически. А вот они — большевики. Потому что у них есть вера в то, что здесь все неправильно и говно, а там все правильно и хорошо… Я большевиков ненавидел с момента осознания себя как личности.

Евгений Левкович: Вас тоже большое количество людей ненавидит. Интересно, вы легко это переносите? Помните, был такой талантливый вратарь сборной России по футболу Филимонов, который на последних минутах ключевого матча с Украиной закинул мяч в свои ворота? 140 миллионов человек в тот момент выдохнули слово «Пи…ас!», и Филимонов потом так и не смог заиграть на прежнем уровне…

Константин Эрнст: Расскажу любопытную историю про ту игру. За пять минут до конца матча, когда наши еще вели 1:0, звонит мне пресс-секретарь Ельцина Сергей Медведев — и говорит: «Борис Николаевич просит, чтобы диктор поздравил российскую команду с победой и выходом на чемпионат Европы». Я удивился — игра ведь еще не закончилась. Говорю: «Сереж, так не принято, сглазим». «Нет, — ответил он, — Ельцин просит прямо сейчас». «Ну, хорошо — говорю, — попробую дозвониться до комментатора». И вот пока звонил, вышеупомянутый Филимонов успел сделать свое черное дело…

Евгений Левкович: Так как вы переносите ненависть окружающих?

Константин Эрнст: Спокойно. Я периодически читаю гневные статьи в свой адрес. Некоторые мои критики работают в жанре «мимо тещиного дома я без шуток не хожу». У меня стойкое убеждение, что они просто не в состоянии ничего хорошего написать про Первый канал. Для них мы — идеологические враги, и точка. С другой стороны, я думаю, что нас бы не хаяли, если бы мы были слабаками. Но мы крепкие, поджарые, современные, динамичные, когда надо, можем вдарить как следует. Поэтому и критики нас не жалуют. Правда, критика эта из серии: «Да не люблю я тебя!». Или: «А че ты такой борзый?»

Евгений Левкович: Когда-нибудь вы расскажете о своих разговорах с Путиным?

Константин Эрнст: Да я не испытываю фрустрированности по поводу того, что чего-то не рассказываю! Я не являюсь жертвой существующей власти. Я часто с ней спорю, и не публично, а более эффективным способом. Я не эго-маньяк, как правозащитник Сергей Адамович Ковалев. Писать документальную прозу про то, что «Путин сказал мне следующее…» у меня нет никакого желания. У каждого своя форма реализации. Про нескольких персонажей я, быть может, когда-нибудь и напишу, но это точно будет не Владимир Владимирович. Когда пришел Путин, я, как человек, певший в детстве «Шел отряд по бережку», сразу почувствовал — наши подошли. И я рад, что не ошибся. Этот человек как минимум остановил процесс развала страны по югославскому сценарию. Да, у нас еще много херни творится, огромное количество дураков, будет еще сделано много глупостей, но мне впервые за мою жизнь не стыдно за своего президента — ни за одного, ни за второго. Я все-таки неплохо их знаю, и могу сказать, что они честные ребята, умные, Родину любят.


 

Примечания

  1. Текст интервью разрешён для публикации на сайте Русских Викиновостей и на него не распространяется действие лицензии Creative Commons, по которой публикуются остальные материалы сайта.

Источники

Комментарии

Викиновости и Wikimedia Foundation не несут ответственности за любые материалы и точки зрения, находящиеся на странице и в разделе комментариев.
 


Познавательно, но содержит нечестные слова

Абсолютно некорректно писать про то, что К.Э. якобы назвал заказчика в условиях, когда реально магнитофон былт выключен. ЧЕСТНЕЕ было бы ТАК: "Мы тогда поняли его слова, что заказчиком был <такой-то>"... — Эта реплика добавлена с IP 83.237.245.20 (о) 17:10, 2 февраля 2014‎

 


Константин Эрнст в запрещённом интервью: я знаю, кто убил Влада Листьева
Авторы